Голосок, как колокольчик, Зазвонил любви слова, И от гула у поэта Закружилась голова. Все могло бы быть такмило, Но разбито пустячком: Голосок, твойколокольчик,

Непередаваемая грусть вдуше моей В этом старом городе,полном голубей: Ничего-то птичьего вэтой птице нет, – Сколько безразличного!Ни мотоциклет, Ни

Всех женщин все равноне перелюбишь. Всего вина не выпьешьвсе равно… Неосторожностью любовьпогубишь: Раз жизнь одна исчастье лишь одно. Не разницу характеров,а

Рассказчику обыденныхисторий Сужден в уделоригинальный дар, Врученный одному изрусских бар, Кто взял свой кабинет ссобою в море… Размеренная жизнь –иному горе,

Та-ра-ра-ррах!Та-ра-ра-ррах! Нас встретила гроза вгорах. Смеялся молний Аметист Под ливня звон, подветра свист. И с каждым километромтьма Теплела, точно

Как элегантна осень вгороде, Где в ратуше дух модывнедрен! Куда вы только нипосмотрите – Везде на клумбахрододендрон… Как лоско матовы и дымчаты Пласты

Талант смеялся…Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностьюзеркальной, Сменялся в немвспененностью сверкальной, Морской травой и сольюпахнул стиль. Сласть слез

…И сладкий медв растеньи горьком Находиткаждая пчела, К. Фофанов Я Вам скажу, как строгийментор, Снимая с лампы абажур: Вы – идеальныйквинт-эссентор, И

Я Лохвицкую ставлю вышевсех: И Байрона, и Пушкина, иДанта. Я сам блещу в лучах ееталанта, Победно обезгрешившегоГрех: Познав ее, познал, чтонет ни зла, Нет ни

Его читатель оправдатьзлодея, Как императорКаракалла, рад, В Александрию изКанопских врат Входя в лучах Селены,холодея. Не у него ль березаждет Орфея, Надев

Во днивоенно-школьничьих погон Уже он был двуликим идвуличным: Большим льстецом идругом невеличным, Коварный паж и верныйэпигон. Что значитбессердечному закон

Ты, кто в плаще и вшляпе мягкой, Вставай за дирижерскийпульт! Я славлю культпомпезный Вакха, Ты – Аполлона строгийкульт! В твоем оркестре малоскрипок: В нем

Германия, не забывайся!Ах, не тебя ли сделал Бисмарк? Ах, не тебя льВильгельм Оратор могущественно укрепил? Но это тяжкое величьесолдату русскому на высморк!

Мне улыбалась Красота, Как фавориту-аполлонцу, И я решил подняться кСолнцу, Чтоб целовать его уста! Вознес меня аэроплан В моря расплавленногозлата; Но там

Даже странно себепредставить, На кирпичный смотрязабор, Что, оставив плевокзаставе, Можно в черный умчатьсябор! В бор, где вереск, грибыда белки, Воздух озера

Свобода! Свобода!Свобода! Свобода везде и во всем! Свобода на благо народа! Да радуемся! да живем! Мы русскиереспубликанцы, – Отсталым народам пример! Пусть

Блистательная Зинаида Насмешливым своим умом, Которым взращенаобида, Всех бьет в полете,как крылом… Холодный разум ткетожоги, Как на большом морозе– сталь. Ее

Ее лорнетнадменно-беспощаден, Пронзительно-блестящ еелорнет. В ее устах равнопроклятью «нет» И «да» благословляюще,как складень. Здесь творчество,которое не на

1 Печальное и голубое, Ах, вам мой грезовыйпоклон! Подумать только – всебылое: Печальное и голубое. Я в прошлое своевлюблен, Когда все было молодое… Печальное и

Мечта его – что воск, идух – как сталь. Он чувствовать природуудостоен. Его родил безвестныймиру Лоэн – Лесной гористый северГудбрансталь. Норвежских

Его гарем был кладбище,чей зев Всех поглощал, отдавшихнебу душу. В ночь часто поддичующую грушу С лопатою прокрадывалсяСтеф. Он вынимал покойницу,раздев, Шепча:

Летишь в экспрессе – ждикрушенья! Ткань доткана – что ж, вклочья рви! Нет творчества без разрушенья – Без ненависти нет любви… Познал восторг – познайстраданье.

В королевском театре Ваальярурассматривая, Королева прослушала годне шедшую «Ирис». Автор самдирижировал, А король игнорировал Потому платья

Лукулл, Октавий, Поллион, Апиций, Клавдий –гастрономы! Ваш гурманический закон: Устроить пир, вспенитьритон И уедаться до истомы. Прославленный архимагир,

Неумолчный шум плотины; Пена с зеленью в отливе; Камни – в ласке теплойтины; Ива, жмущаяся к иве; Государя домикнизкий – Пункт во дни его охоты – Спит у быстрой

Тридцатый год в лицо мневеет Веселый, светлый майскийдень. Тридцатый раз сиреневеет В саду душистая сирень. «Сирень» и «день» – нетрифм банальней! Милей и слаще

Ты, куря папиросу сгашишем, Предложила попробоватьмне, – О, отныне с тобою мыдышим Этим сном, этим мигомизвне. Голубые душистые струйки Нас в дурман навсегда

Там, где нежноколокольчики звенят И при вздохе ветеркапоет фарфор, Еду я, восторгомискренним объят, Между бархатных полейи резких гор. Еду полем. Там

Первый – Экстренноеприбавление к «Юпитерскому Известию»: Антихриста Маринетти наземлю-планету пришествие! Лишенье землиневинности! Кровавое сумасшествие!

И все мне доноситсячайная роза Зачем тосковала такчайная роза? Ей в грезах мерещилисьсестры пунцовые… Она сожалела их, чайнаяроза. Ее обнадежили тучисвинцовые…

Мой мозг словами: «Тыбольной!» – сжимаешь ты, И хлыст упругий истальной сжимаешь ты. Я хохочу тебе в лицо, яхохочу, – И, в гневе, хлыст своейрукой сжимаешь ты.

Серый заяц плясал наполяне. Лунный свет трепетална поляне. В сини глаз загорелсявосторг. Подойдя, я стоял наполяне. Вот второй, вот итретий бегут, – Собрались

Ты поехала кататься,сев в голубой кабриолет. Покачивается рессорнотвоей судьбой кабриолет. Покачивается рессорно,стремясь на рокотный пуант, Твой голубой,

Приезжай ко мнеобязательно, приезжай. Эта встреча мне такжелательна. Приезжай. Привези с собой нотыновые и стихи: Ты читаешь ихувлекательно. Приезжай. Привези с

Твоих невоплотимых глаз,Ильферна моя, Никто не целовал изнас, Ильферна моя. А кто бы их увидетьмог, тот не жил бы дня. Когда бы в них взглянулхоть раз, Ильферна

Ты любишь ли звеньяперсидских газэлл – изыска Саади? Ответить созвучно емуты хотел, изыску Саади? Ты знаешь, каквнутренне рифмы звучат в персидской газэлле? В

А если б Пушкин ожил и кнам пришел?.. Тогда б он увидел, чтохам пришел. И Мережковскому бысказал он: «Да, Собрат, вы былиправы, – „он“ там пришел. Грядущий Хам

В эти тягостные годысохрани меня, Христос! Я тебе слагаюоды, – сохрани меня, Христос! Каюсь: грешен. Каюсь:вспыльчив. Каюсь: дерзок. Каюсь: зол. Но грешней меня

Я помню весеннее пеньевесла, За взлетом блестящимпаденье весла. Я помню, как с веселструился рой брызг. В руке твоей твердодвиженье весла. Когда ты гребла,

Все клонится ко сну В желтеющей природе. Кивает дуб клену При солнечном заходе. И грустно, грустно мне Смотреть на смерть вприроде В осенней тишине При