Из лепестков цветущихрозово-белых яблонь Чай подала на подноседевочка весен восьми. Шли на посев крестьяне.Бегало солнце по граблям. Псу указав на галку,баба
В диссонах Пуччини броско Любила (финал наоткосе!) Певица Флория Тоска Художника Кварадосси. В диссонах Пуччинидэнди – Как Скарпиа – равеншельме. …Не Ливия ли
Я видел свершенноедиво. Узнав, будешь импленена. В той роще, где былоправдиво, Взошли наших чувствсемена. В той роще, куда иоткуда Ходили с тобой поутрам, Я
Ветер ворвался вокно – Ветер весенний, Полный сирени… Мы не видалисьдавно, – Ветер ворвался в окно, Полный видений… Скучно и в сердце темно: Нет воскресений
Проплывает вдаликанонерка Над кружком камамбера Ты читаешь Флобера. И зачем тебе видеть,грезэрка, Как плывет вдалекеканонерка: Ведь корабль – негетера… Вдруг
Тридцать весен встречалаона, Отдавалась бесстыдно нераз, Но была ли хоть развлюблена, Влюблена от души, безприкрас? Отчего так ее я хотел? Я ведь в ней не
Ты слышишь, Аллочка, какзахрустели шины? Мы поднимаемся наснежные вершины. Каттарро ниже все. Всеближе – ближе Ловчен – Вершина зовкая, какойнет в мире зовче…
Вчера Зачем вы расцвели,осенние цветы? Замерзните… засохните…увяньте… Вы говорите мне огорестном таланте, О юности моей, о жаждекрасоты. Я так утомлена,
За постом Мартсом, вострых соснах, Над морем выситсяобрыв Для грезящих ибезвопросных В житейскойпрозе, – тех, кто жив! Оттуда (там меня нетроньте: Мне дрязги
1 – Хочу бытьАделиной Патти! – В три года говорила ты. О, милые твои мечты О замечательности Патти!.. Прошло семнадцать лет.Чисты Венки святых твоихобъятий. Что
От Aluojа до Pühajõgi Нет ни вершка: Одна с другой сомкнулисьв беге С рекой река. Какой он быстрый! какойон шустрый Хрусталь – приток! А при слияньи, в
Мы взбираемся на Ловчен. Мы бежим под облака. Будь на поворотах ловче, Руль держащая рука! Сердце старое не старо, Молодо хотя б на час: У подножья гор Каттаро
Моя двусмысленная слава Двусмысленна не потому, Что я превознесеннеправо, – Не по талантусвоему, – А потому, что явныйвызов Условностям – в моихстихах И ряд
Она живет в глухом лесу, Его зовя зеленым храмом. Она встает в шестомчасу, Лесным разбуженнаягамом. И умывается в ручье, Ест только хлеб, пьеттолько воду И с
Девятнадцативешней впечатления жизни несравненно новее, Несравненно острее, чем готовому встретить май тридцатойвесны. Девятнадцативешней легче в истину верить,
Дарю Дорину-Николаеву Качнуло небо гневомгрома, Метнулась молния – иград В воде запрыгал упарома, Как серебристыйвиноград. Вспорхнула искоркамгновенья, Когда
1 Когда взвуалится фиоль, Офлеря ручеек, Берет Грасильдаканифоль, И скрипку, и смычок. Потом идет на горныйскат Запеть свои псалмы. Вокруг леса, вокругзакат, И
Дмитрию Крючкову Я нежно хотел бы уснуть, Уснуть, – непроснуться… Далеко-далеко уйти, Уйти, – невернуться… Хотел бы ее целовать, Почти не целуя: Словами, ведь,
Я – царь странынесуществующей, Страны, где имени мненет… Душой, созвездияколдующей, Витаю я среди планет. Я, интуит с душоймимозовой, Постиг бессмертияпроцесс.
Памяти сестры Зои Знаешь рощ лимонныхшорох, Край огнистыхпомеранцев? Сколько песен, сколькотанцев Там в лесах, морях игорах. Там, как песня, звучныкраски, Там,
Тяжелой поступьюпроходят гномы. Все ближе. Здесь. Вотзатихает топ В причудливых узорахдальних троп Лесов в горах, кудамечты влекомы, Студеные в фиордахводоемы.
Победой гордый, юньюдерзкий, С усладой славы вголове, Я вдохновенно сел вкурьерский, Спеша в столицу наНеве. Кончалась стрáстнаяСтрастнáя – Вся в персиках и
Позвал меня одинзнакомый, Веселой жизни акробат, Рокфором городскимвлекомый, В берлинское кафэ«Трибад». Был вечер мглистый идождливый, Блестел и лóснилсяасфальт
Я сделал опыт. Онпечален: Чужой останется чужим. Пора домой; заливзеркален, Идет весна к дверяммоим. Еще одна весна. Бытьможет, Уже последняя. Ну, чтож, Она
Путь конквистадора вгорах остер. Цветы романтики на дненависли. И жемчуга на дне –морские мысли – Трехцветились, когдаветрел костер. Их путешественник,войдя в
Ты ласточек рисуешь наменю, Взбивая сливки ктертому каштану. За это я тебе неизменю И никогда любить неперестану. Все жирное, чтоугрожает стану, В загоне у
Трагичный юморист,юмористичный трагик, Лукавый гуманист,гуманный ловелас, На Францию смотряприщуром зорких глаз, Он тек по ней, как ключ– в одобренном овраге.
Где грацией блещутгондолы, Лавируя гладью лагун; Где знойно стрекочутмандолы; Где каждый возлюбленный– лгун; Где страсть беззаботна,как люди; А люди свободны,
Где-то на черешнях, Там, в краях нездешних, Распевают птицы Но не так, как тут. Грезят в сферах вышних На румяных вишнях, Грезят небылицы, Радужно поют. А у
О. Ф. Гудят погребальныезвоны… Как жутко ты мнедорога!.. Мечтаю ль, –лунятся лимоны; Заплачу ль, –пушатся снега, Плывут монотонные стоны, Меняя в пути берега… И
Твои глазенки, как небо-тучки, Застлали думы, и я, каквождь Твоих мечтаний, лелеялручки, Боясь, что хлынет изглазок дождь. Крылила чувства в садупевунья, И
В те дни, когда уже,казалось, тмила Родную музу муза чуждыхстран, Любимую по-русски звалРуслан И откликалась русскаяЛюдмила. Мелодию их чувствлюбовь вскормила.
Мог выйти архитектор изнего: Он в стилях знал извилиныразличий. Но рассмешил привстрече городничий, И смеху отдал он себявсего. Смех Гоголя нам цененоттого, –
Я с рукава срываю креп: Год миновал. Мой взорокреп. Окреп от слез. Так крепнет травка отдождя. Так крепнет рать в кровивождя. И ум – от грез. 1912 Горелово
Годами девочка, а какуже черства, Жестка, расчетлива,бездушна и практична. И в неприличности дотошноты прилична, И все в ней взвешено: ичувства, и слова. Ах, не
О. Л. С. В маленькой комнатке онаживет. Это продолжается которыйгод. Так что привыкла почтиуже К своей могилке ввосьмом этаже. В миллионном городесовсем одна:
Игорь СЕВЕРЯНИН